Максим Воробьёв (1787–1855)
Учитель, вырастивший пейзаж
Максим Никифорович Воробьёв не был самым знаменитым пейзажистом своего времени — эту славу забрал его ученик Иван Айвазовский. Но именно Воробьёв на протяжении тридцати с лишним лет стоял за кафедрой пейзажного класса Императорской Академии художеств и выучил практически всё поколение русских пейзажистов середины XIX века. Он одним из первых в академической системе стал систематически выводить учеников работать на открытый воздух, превращая этюд с натуры из вспомогательного упражнения в самостоятельный метод. Без его педагогической реформы русская пейзажная школа развивалась бы иначе.
Из Пскова в Рим
Воробьёв поступил в Академию художеств в Санкт-Петербурге в 1798 году, одиннадцатилетним мальчиком, — его отец, отставной солдат, не мог обеспечить сыну иного пути. Главным наставником стал Фёдор Яковлевич Алексеев, мастер архитектурной ведуты, прививший ученику точность в построении пространства и внимание к каменной фактуре города. Около 1807 года Воробьёв окончил курс с золотой медалью.
Как пенсионер Академии он провёл несколько лет в Италии (примерно 1813–1820-е годы): Рим, Неаполь, окрестности Тиволи. Там он копировал классицистические композиции, но одновременно заполнял альбомы быстрыми масляными этюдами, написанными прямо на местности. Эти маленькие доски и листы, лишённые парадной «сочинённости», стали зерном его будущего метода. По возвращении в Петербург Воробьёв получил звание академика и вскоре занял профессорскую кафедру пейзажной живописи.
Пейзаж, написанный с натуры
В зрелый период — 1820–1850-е годы — Воробьёв работал в двух параллельных регистрах. С одной стороны, он создавал парадные виды Петербурга и Москвы, продолжая линию Алексеева: «Вид Московского Кремля», панорамы невских набережных, архитектурные перспективные композиции. С другой — писал камерные итальянские и крымские пейзажи, где на первом плане оказывались свет, воздух, изменчивость неба, а не выверенная геометрия руин.
Переломным для его репутации стало не одно полотно, а сама педагогическая практика. Воробьёв настаивал, чтобы ученики начинали работу с натурного этюда, а не с копирования гравюр. В 1833 году в его класс поступил шестнадцатилетний Айвазовский; позже через ту же мастерскую прошли Алексей Боголюбов, Лев Лагорио, Михаил Лебедев, Сергей Зарянко. Каждый из них потом вспоминал профессора как человека строгого, но не подавлявшего индивидуальность. Сам Воробьёв за эти десятилетия написал не сотни, а скорее тысячи этюдов и законченных композиций — точное число не установлено, поскольку значительная часть работ осела в частных собраниях и не каталогизирована.
Между академией и натурой
Воробьёв принадлежал к поколению, заставшему переход от строгого классицизма к романтизму в русской живописи. Его итальянские вещи ещё несут отпечаток идеального пейзажа в духе Клода Лоррена и Гаспара Дюге, однако манера наложения краски, интерес к конкретному освещению и случайным деталям уже предвосхищают барбизонскую наблюдательность. В Академии он оставался фигурой консервативной по должности, но прогрессивной по методу: формально поддерживал иерархию жанров, фактически же воспитывал художников, для которых пейзаж стал главным высказыванием. Связь с Сильвестром Щедриным, работавшим в те же годы в Италии, документально прослеживается через общие натурные мотивы, хотя прямое личное общение не подтверждено источниками.
Что осталось
Сегодня работы Воробьёва хранятся в Государственной Третьяковской галерее, Государственном Русском музее, Научно-исследовательском музее Российской Академии художеств, а также в ряде областных собраний. Долгое время его имя упоминалось преимущественно в связи с учениками; лишь в конце ХХ — начале XXI века кураторские проекты и музейные каталоги вернули внимание к его собственным этюдам, показав их как ранний пример русского пленэра. Воробьёв остаётся фигурой, чьё влияние на русскую пейзажную школу значительно превышает известность его холстов у широкой публики.
